Любовный сюжет русский-француженка
(русская-француз) в
русской литературе ХIХ века


Дечка Чавдарова
(Шуменский университет им. Епископа Константина
Преславского, Шумен, Болгария)


 

Реальный межкультурный диалог часто реализуется как любовный диалог. Не зря существует определение "эмиграция сердца", или "эмиграция по любви". Наряду с этим мы осмысливаем как свою, так и чужие культуры при помощи gender метафор, приписывая им то мужественность, то женственность, а часто и андрогинный облик (таков облик Польши, России, Болгарии). Роль грамматики в данном случае имеет наименьшее значение. Один из мотивов восприятия культуры при помощи таких категорий - это ее роль захватчика и объекта завоевания: так например Цв. Тодоров определяет культуру конквистадоров в Америке как мужскую (Тодоров 1992), идущая по той же линии С. Лейтън говорит в своем исследовании "Русская литература и империя" о "феминизации Кавказа", о "Грузии как женщине", об "изнасиловании территории" и "русском мачизме" (Layton 1994). Но межкультурный диалог нельзя свести только к отношению завоевания - это отношение может быть "любовным", что обусловливает употребление любовных и семейных метафор в текстах определенной культуры, описывающих другую культуру.

Приписывание мужественности и женственности диалогизирующим культурам ярче всего воплощено в любовном литературном сюжете, получающем разнообразные функции. При этом определенные сюжеты становятся смыслопорождающими. Таким образом, литература не просто изображает реальные контакты, а формирует и утверждает образ своей и чужой культуры в сознании читательской публики.

Один из устойчивых литературных сюжетов в русской литературе ХІХ века - это сюжет о любви между русским (русской) и француженкой (французом). И. Альми извлекает из трех текстов русской литературы (произведений Загоскина, Пушкина и Достоевского) инвариантный сюжет "русская дева и француз". Исследовательница открывает межтекстовые связи, объединяющие роман Загоскина "Рославлев" с повестью Пушкина "Рославлев" и романом Достоевского "Игрок": полемику Пушкина с Загоскиным на тему русского просвещения и русского патриотизма, снижение образа француза в романе Достоевского (Альми 2002:232). Подчеркнем, что соизмеримость патриотизма с отношением русской женщины к французской культуре придает женские черты самой России. Обращаясь к творчеству Пушкина, можем вывести любовный сюжет "русская дева и француз" также из повести "Дубровский" (несмотря на то, что француз здесь мнимый - это переодетый дворянин-мститель Дубровский). Хотя в этом произведении упомянутый сюжет нагружен иной функцией, он сохраняет и некоторые
устойчивые значения своей семантики. Текст вводит информацию о социальном статусе француза в русской культуре, который мог бы снять возможность любовного романа:

Маша не обратила никакого внимания на молодого француза, воспитанная в аристократических предрассудках, учитель был для нее род слуги или мастерового, а слуга иль мастеровой не казался ей мужчиною.
(Пушкин 1975, т. 5:157)

Но читательское ожидание остается обманутым и любовный роман рождается. Несмотря на то, что "француз" оказывается русским, любовь Маши к мнимому французу говорит не только о естественности любовного романа "русская-француз" в русской культуре, но и о чарующем воздействии француза на сознание русской девушки. Это значение маргинально в семантике произведения - может быть поэтому любовный сюжет "русская-француз" в "Дубровском", в отличие от повести "Рославлев", не получает идеологического смысла.

Выбранный И. Альми объект анализа суживает семантику закодированного в литературном любовном сюжете межкультурного диалога Россия-Франция. Эта семантика расширит свой объем не только если проследим сюжет "русская дева и француз" в других текстах русской литературы, в творчестве других писателей, но и если обратимся также к сюжету "русский-француженка", в котором русская культура приобретает мужественность, а французская - женственность.

В исторической повести писателя-декабриста Н. Бестужева "Русский в Париже 1814 г." (1831) построен сюжет о любви между русским офицером-аристократом, вошедшим с победившей русской армией в Париж в 1812 году, и французской аристократкой-красавицей. Этот сюжет получает устойчивую в литературе (не только русской) семантику "любовь против войны". В своем произведении писатель показывает не только преодоление противопоставления участниками межкультурного диалога, но и разрушение французского стереотипа русского как варвара. Изображая героя с рафинированной культурой, Бестужев утверждает автостереотип русского как европейца. Рождение любви между русским офицером и французской аристократкой превращается в знак европейскости России, близости России к Франции. Эта интенция автора делает невозможным представление о легкомысленности, поверхностности француженки - представление, которое найдет место в ряде других произведений русской литературы ХІХ века. Героиня Бестужева не только красива, но и способна испытывать глубокие чувства, естественна, сдержанна. Симптоматично, что сюжет Бестужева не генерирует других сюжетов в русской литературе, но является литературным соответствием реального любовного романа, разыгравшегося в среде декабристов: среди жен декабристов, последовавших за своими супругами, сосланными в Сибирь, находится и француженка Полина Гебль, влюбленная в И. Анненкова и прошедшяя через неимоверные трудности в своей борьбе за любовь.
[...]