Персидская миниатюра в поэзии
Николая Гумильова

Йордан Люцканов
(Институт литературы БАН,
София, Болгария)


 

І. Персидская миниатюра у Гумилева указывает на присутствие в стихотворении либо за ним особого типа художественной структуры. Точнее, она является частью перевыражения в слове данного типа структуры и даже конкретных ее образцов.

Данный тип художественной структуры выражен в мусульманском искусстве, сила его присутствия богословски "оправдывает" это искусство.

Стихотворения Гумилева, в которых появляется персидская миниатюра (как словосочетание и как обозначаемая им вещь, образ), обнаруживают конкретные текстуальные источники: некоторые произведения так называемой "персидской классической поэзии" (ІХ-ХV-го веков).

В этих стихотворениях Гумилев наиболее явственно "беседует" с поэзией на фарси, с ее художественным "окружением" и с мировоззрением, в ней выговорившемся. "Беседует", сохраняя ее подлинность и при этом оставаясь верным себе (своему миру, традиции, возможностям).

ІІ. Словосочетание персидская миниатюра (можно в форме персидские миниатюры) мы встречали в трех стихотворениях Гумилева: "Пантум (Гончарова и Ларионов)", "Персидская миниатюра", "Египет". Здесь мы не будем уделять внимания первому из них. Мы выскажем свое мнение о смысле появления "персидской миниатюры" в двух других стихотворениях, а затем попробуем выяснить общий смысл этого словосочетания и его означаемого в лирике Гумилева.

1. Стихотворение "Персидская миниатюра" принадлежит к сборнику стихов "Огненный столп", одной из позднейших книг Гумилева (1921 г.). Стихотворение "Персидская миниатюра" состоит из восьми четверостиший, распадающихся на две группы по тематическому признаку. Строфы со второй по пятую посвящены описанию произведения миниатюрной живописи. В обрамляющих описание строфах высказывается лирическое 'Я'. 'Я' выражает свою уверенность в том, что после смерти Творец превратит его в персидскую миниатюру; тем самым лирическое 'Я' снискает отовсюду обожание, согласно своему давнему желанию.

Выговоренная уверенность в бессмертии и перевоплотимости души, но и в бессмертии материи, оформляемой судьбами души, - и есть то, что сообщает описанию миниатюры некий смысл, отличный от непосредственного. Выговоренная уверенность в своем личном бессмертии и перевоплотимости одухотворяет описание изящной вещи (ибо миниатюра дана как содействующая художественному оформлению вещи - листа рукописной книги).

По-моему, данная двухчастная структура (описание, осмысляемое письмом либо выговариванием) выражает средствами слова некую структуру разнородного состава. В этой разнородной структуре в принципе участвуют изображение и слово; слово вводит в целое тот смысл, который отсылает за непосредственностью изображения и изображаемого. Об этой структуре можно также сказать, что в ней слово сообщает изображению достойный выражения и восприятия смысл. Знаковая структура данного типа характерна для мусульманской культуры. Не то чтоб этот тип в ней встречался. Дело в том, что в нем осуществляется сама возможность изобразительности в исламе. Изображение допустимо лишь в его причастности к слову; освященности, осмысленности словом. Это хорошо различимо еще в монетах первых халифов. На них натуралистическое изображение, согласное с иконографией владетелей до-мусульманского Ирана, сопровождается арабской надписью, переоформляемою как "иероглиф" либо орнамент. Тот же знаковый тип проступает и в особом виде художества, имя которому - "китъа". (Оно получило распространение в Иране, Средней Азии, Афганистане в период позднего средневековья.) В "китъа" сопряжены поэзия (объемом, примерно, в европейское четверостишие), каллиграфия и орнамент - в границах листа бумаги. Поэзия часто - любовного характера. Толкование стихов в ключе мистического богословия облегчалось, благодаря отсутствию в языке фарси деления по грамматическому роду. Однако о пронизанности Богом мира - не ученым и не суфиям, но каждому - свидетельствует не умозрение и не тайноведение, но прикосновение калама (орудия письма). Будь то в форме буквенного письма, орнаментной росписи или даже миниатюрной живописи. Вязь "красно-письма" и вязь орнамента продлевают дело Творца и дело Пророка, Коран.

В арабо-персидских монетах; в "китъа"; в средневековых арабо-персидских рукописях - варианты одного и того же выразительного типа. Слово и осязаемость письма вводят натуралистическое изображение в свет духа.

Тот же тип выразительности перевыражен возможностями одной словесности и в другом стихотворении Гумилева, "Египет". В первой строфе страна уподоблена картинке из книжки старинной; в последних трех строфах из ландшафта выведен портрет Нила-с- Египтом с птичьго полета. Где-то между этими двумя моментами стихотворной речи сказано о шейхах, молящихся над Коранами, где персидские миниатюры - словно бабочки сказочных стран. Данное упоминание персидских миниатюр и "отмыкает" картинку из книжки старинной к "высшему смыслу". Коран - книга из ряда самых необычайных среди "книжек старинных". В Коране шейхи вычитывают тайну бессмертия души и прочие тайны. (Мы следуем известному символическому отождествлению бабочки и души). Упоминание "персидских миниатюр" указывает на "скрытый" смысл стихотворения: душа у Египта бессмертна (что является знаком единства мира, обитаемого бессмертными душами). Упоминание персидских
миниатюр
указывает также на стихотворение "Персидская миниатюра", "свернутое" здесь до многозначащего "иероглифа".

Отождествление миниатюры из "Персидской миниатюры" с миниатюрами из "Египта" приводит к следующему выводу. Оба стихотворения изображают мистика, постигающего сокровенную близость с Творцом, может быть - слияние с ним, а по мере того и обожествление (православные сказали бы: обожение). Мистик постигает эту близость посредством вчитывания в Коран либо в персидскую поэзию (обозначенную метонимически). Но образ выражения этого мистика - на грани кощунства (самоуверенная интонация, вызывающий нажим на "обожание" - тогда как оно лишь знак имеющего совершиться таинства). Стоило поискать конкретный образец - и гумилевских стихов, и обнаруживаемого ими образа человека.
[...]