Маргинальный жанр в русской литературе
1930-х - 1960-х годов
(поэтические некрологи о писателях)


Ирина Захариева
(София, Болгария)


 

Эпитафий (надгробная речь) не равнозначен эпитафии (надгробной надписи). В древних Афинах во времена продолжительных греко-персидских войн ежегодно устраивались поминальные торжества, где произносились надгробные речи, обращенные к погибшим воинам. Тогда в устном исполнении складывалась форма поминального послания к умершему. С развитием софистики и риторики, как научных дисциплин, в IV веке до н.э. ораторская речь становится литературным жанром и эксплицитно осмысляются приемы построения функционально осложненной траурной речи. Ее исходные признаки - обращение к умершему и панегирический тон.

С эпитафием, как образцом красноречия, сближается некролог, представляющий письменное свидетельство отношения живущих к умершему. Некрологи, создаваемые в художественной форме, осознаются как эстетические явления. Широкое распространение некрологов в античном мире засвидетельствовано в VII веке. Так что перед нами жанр с развитой традицией - жанр, находящийся на стыке жизнь/литература.

В эпоху пропаганды массового сознания в России ХХ века, когда отдельная человеческая жизнь обесценивалась, жанр некролога отодвигался на задний план. Периодически появлялась в печати лишь матрица официального некролога, связанного с именем очередного почившего у кормила государственной власти деятеля или признанного правителями писателя (пример М. Горького). Писатели, отстранившиеся от метода соцреализма, воспринимались маргиналами в советской культуре. Их смерть не вызывала откликов в прессе. Потому в тридцатых-шестидесятых годах в России сам факт появления литературного некролога считался настораживающим прецедентом. В нем усматривали акт неповиновения властям.

Однако пространство национальной русской культуры в советское время структурировалось самопроизвольно, следуя закону осознания внутренней исторической необходимости. Тот, кто создавал несанкционированный некролог, сам мог поплатиться тюрьмой за свой поступок. И тем не менее поэтический некролог стал распространенным жанром в потаенной российской лирике. Некролог распознавался на паратекстовом уровне, если в заглавии или подзаглавии значились формулы "На смерть" или "Памяти". Стихотворение, увековечивающее память об умершем, как правило, несло в себе содержательные и формальные признаки некролога.

Обратимся к творчеству авторов, заложивших модель некролога о писателе, пребывающем в ситуации опалы, и проясним роль основателя исторически обусловленного жанра.

"Непогребенных всех - я хоронила их..." - самопризнание Анны Ахматовой (1889-1966), которая в течение сталинского периода изустно, как в дописьменные времена, создавала поэтические некрологи, а позже в рукописи 1962 года оформила цикл, озаглавленный "Венок мертвым". Цикл включен в "Седьмую книгу" стихов Ахматовой "Тайны ремесла". Структура "Седьмой книги" воспроизведена в сборнике стихотворений "Бег времени" (Москва, 1965).

Самое раннее стихотворение цикла - "Памяти Бориса Пильняка" (1937) - запечатлевает бесследное исчезновение известного прозаика, арестованного внезапно и погибшего в тюрьме в том же году. Это стихотворение отличается от остальных интимностью тона ("И по тропинке я к тебе иду. / И ты смеешься беззаботным смехом"). Но и в стихотворении, связанном с воспоминанием о чувстве взаимного влечения, боль поэта по поводу гибели близкого друга сливается с чувством долга оплакать и другие погубленные жизни:

Я о тебе, как о своем, тужу
И каждому завидую, кто плачет,
Кто может плакать в этот страшный час
О тех, кто там лежит на дне оврага...

Когда умер Михаил Булгаков, Ахматова незамедлительно откликнулась стихотворением "Памяти М. А. Булгакова" (1940). От одного поэтического некролога к другому она моделировала структуру литературного памятника почившему, чувствуя себя добровольным ваятелем словесного монумента. В памятном слове Булгакову сообщалось о публичном безмолвии, о полном пренебрежении фактом кончины писателя, где ахматовский голос звучал как одинокий музыкальный мотив ("...голос мой, как флейта прозвучит / И на твоей безмолвной тризне"). Лаконичная оценка жизни писателя, как "скорбной и высокой", подкреплялась воспоминанием об устойчивости его оппозиционного духа ("Ты так сурово жил и до конца донес / Великолепное презренье"). Панегирическая тональность, свойственная эпитафию и воспринятая жанром некролога, как бы закрепляла в истории культуры имя того, кто переходил в иное измеренье духовного бытия.

Публичное безмолвие нарушил единственный голос - ахматовский - и в 1958 году, когда тихо угас 64-летний Михаил Зощенко. В стихотворении "Памяти М. М. Зощенко" (1958) развит скорбный мотив общественного забвения того, кто в двадцатыхридцатых годах слыл самым блестящим прозаиком послереволюционной России. Вместе с поэтом оплакивают затравленного писателя "только ветры морские с залива". Чтобы выразить истощение духа измученного художника слова, она - мастер словесного лаконизма - употребляет только понятное современникам словосочетание "прах легчайший" (легчайший прах входит в образную систему поэзии узника Варлама Шаламова).
[...]